Я здесь:
  • Иван Рэрли
  • Блог
  • ЛЮБИ ИСКУССТВО В СЕБЕ
0
9

ЛЮБИ ИСКУССТВО В СЕБЕ

null

 

 

         Боль по прошлому?  Отчего  бы?  От возраста? Усталости? Да нет же, просто от совпадений. Они преследуют, донимают меня. Какой - то  кошмар, как говорит моя дочка. Семилетним  я  был в первый раз на Рижском взморье.

         Что там, в этой  боли?

 Много людей!

  Латвийский курорт Майори напоминал тогда (сейчас там тишина как и на других прибалтийских курортах) Курский вокзал или аэропорт Домодедово летом: жужжащий улей - мельканье лиц, голых ног, собачек, шортиков, разбитых  коленок, вопросительно глядящих глаз.

         Недавно  снова был в  Риге. Злая пародия на заграницу. В Лиелупе улица  Падомью (между прочим, в переводе на русский «Советская»), где я тогда жил с мамой и бабушкой, гордо названа «Проспектом независимости». Зеленый домик наш стал  еще новей, зеленей. Большая поляна за ним (раньше на ней было море одуванчиков, и в тени большого дуба росла крапива) - превратилась в Латвийский Дом науки и техники.

         Обидно.

         Два «Я» - не  галлюцинаторно - шизофренически, а пугающе реально  стали надвигаться на меня, требовать ответа.

          Что им сказать?

  Тогда  все было настоящим. О нашей игре взрослых, в муляжи и подобия тогда я, к счастью, ничего не знал.  Жизнь принадлежала только мне. Я растворялся, купался в ней. В лесу смотрел на игру и движение золотисто - красных веток сосен, подняв шишку, вдыхал ее горьковатый запах.  Ходил босиком. Совсем не для  выдуманных декаденствующим  Сологубом эротических  забав. Хотел ощутить теплоту и мягкость, - пуховую, осторожную, нежную, ковра из  еловых иголок. На пляже мог  часами искать прозрачный, светящийся кусочек янтаря ...    

         Почему же  сейчас,  те звуки, ощущения, запахи исчезли?

   Те же улочки,  дома и тот же яхт-клуб, - все стало таким пресным?

     Изменились люди?

             Нет, другим, взрослым и непробиваемым стал я. 

    В Ригу приехал не отдыхающим, не туристом - со своей фотовыставкой.

    На ее открытии  в  Доме работников искусств елей  лился потоками. Особенно старался местный министр, тот который музыку к «Миллиону алых роз» написал.

  Были  и розы. Но все как-то, говоря словами  сегодняшними, не  в кайф. Знаете, то самое: праздник или поминки - не разберешь.

                Да и фотовыставка... 

    С чего бы она вдруг  возникла в моей жизни, - фотография?

 Не просто же так - взял в руки камеру и щелкай, щелкай  пока  пленка не кончится, или пока не надоест?

                Еще вовнутрь времени.

        Осень. Дождь. Вильнюс.

Мы  идем с  Римасом  к нему  домой  на  Антаколь, в только что отстроенный поселок работников искусств, спорим. Может  ли  быть просто  добро, или  оно обязано, чтобы  выжить, время от  времени показывать  злу  кулаки? 

                Философствуем  из-за  красоты.

 Ее, как мы оба считаем, может, чаще всего хочет обидеть каждый - приятно растоптать, оскорбить, разрушить и возвыситься самому.

         Римас - художник.

          Немного фотограф.

          С этим немногим  я  и познакомился.

 Написал письмо, получил ответ.

 Приехал.

 На фотографиях Римаса только обнаженные девушки.

 «Вершина гармонии и совершенства  природы», -  как он говорит.

 Они единственные разрешенные, публикуемые в Советском Союзе.

    Меня неудержимо тянет к ним. Влечет. 

         Пытаюсь и сам фотографировать обнаженных.

 Не девушек, нет, какая из них станет сама раздеваться передо мной? Римас всем известен в Литве, а я кто? Один из миллионов, тоже, за компанию, прельстившихся совершенством природы.

         Фотографирую то, что доступно: маленьких мальчишек и девчонок. Вокруг все возмущаются. «Попадешь под статью, пропадешь ни за что» - убеждает меня  старый кукольник, которому по дружбе и желанию я помогаю подбирать фотографии для его книги со старомодным названием «Эстафета  искусств».

Пытаюсь объясниться: отсутствие одежды не всегда « тайное, вырвавшееся наружу», а лишь символ незащищенности, хрупкости прекрасного. 

                         Куда там!

   Стена. Все видят во мне только подростка, сжигаемого желанием.

                                      Неправда.

    Еще в школе я увлекся  Толстым, потом в Университете диплом пытался защитить: «Непротивление и нравственность». Не дали. Побоялись подрыва основ. Хотя,  что я мог подорвать своим слабым писком?

         Тогда, в начале семидесятых, я бывал в Ясной Поляне часто. Жил всегда в «писательской гостинице» - одной из комнат  знаменитого флигеля Волконских. Напротив двери - дверь библиотеки  Софьи Андреевны  Толстой. Всегда закрытая.

   Как - то зимой погулял по парку, иду к себе в комнату – открыта ! Зашел. Два шкафа, доверху набитые книгами. Стал рыться. Нашел. Доктор  Сегалин: «Эвропатология гениальной  личности». Прочел.

Оказалось, что  любой, кто дерзнет  чувствовать, говорить что - либо свое обречен  на разлад  с  обществом. «Любой»  возникает не просто из воздуха, а еще в детстве  у него бывает надлом, саднящий потом всю жизнь.

               Фактическое отсутствие семьи у Пушкина, конфликт нравственного кодекса поведения с реальной жизнью у Толстого, самомучительство и саморазрушение Горького...

Надлом - вот оно, ключевое слово!

        В чем он, мой надлом, когда и где произошел?

 ... Мне уже целых четыре года.

 Вижу  голубоватое, пляшущее пламя горелки, пухлую  женскую руку со  шприцем - стеклянным,  с никелированными ободками, и самое главное - иголку на конце: Она так безжалостно, больно входит под кожу. Потом это место тянет и чешется. И так день за днем, две недели. Пенициллиновая блокада, кажется, называлось это мучение. От простуды.

         Отсюда  и проросло.

  Болел я часто, в уколах недостатка не было. От кашля и соплей они, бывало, и исцеляли. Главное же - завели механизм, он и сегодня исправно работает: почувствовал, пережил, перестрадал, -  возжелал.

                                           Чего?

   Да, все той же боли во всех ее проявлениях. 

Меня всегда поражали своей  образной точностью  набоковские  бабочки. Коллекция попыток. Заземлить, приколоть для верности все той же иголкой несуществующее, не бывшее, но представляемое. Бабочки одна лучше другой, а хочется  неожиданных, дерзко красивых: они же  где - то есть, есть...

                                У меня  бабочек не было.

 Их заменяли снимки - нарезанные и разложенные по конвертикам кусочки пленки, кадры размером  24  на 36 миллиметров.

                                       Немые?

 Для кого как.

 Зачем  я фотографировал?

                       Конечно же, не «на память», не для альбома.          

                                                  А для чего?

 Все для того же - поймать, пускай не сачком, а затвором то самое, несуществующее, мечтаемое, хотя бы отблеск.

                                        Сохранить.

 Врут, что фотография документ, и ничем  другим быть не может. Если уж документ, то документ  переживания, пойманный выброс чувств, твоих или еще кого - нибудь – неважно.

 Это метод абсолютного вживания, работает здесь на полную катушку. Иначе  ничего не получится.

 Сначала в себе проживаешь все, а потом  берешь в руки камеру. Кадр как фраза, зависшая в вечности.

 А если еще глубже?

 Что там, за кадром?

 Вот они, нашлись нужные слова: 

                     ВЫСОТНЫЙ ДОМ.

Пишу их жирным шрифтом, с заглавных букв, преклоняясь.

 Вы знаете, что такое ВЫСОТНЫЙ ДОМ?

 Здание? Памятник архитектуры? Комфортабельная, престижная квартира?

                               Хорошо бы! 

Не могу  отказать себе в удовольствии процитировать один абзац из чудом уцелевшей в глубине антресоли вырезки из «Вечерки» 1952 года:

 «Наши высотные дома красивы, прочны и удобны. Они совсем не похожи на мрачные коробки американских небоскребов, верхние этажи которых раскачиваются от  ветра так сильно, что расплескивается вода в стаканах, а у людей подверженных морской болезни, начинает болеть и кружиться голова. В наших домах, даже на самых верхних этажах, раскачивание будет незначительно, и совсем не ощутимо».

То, что мы, дети, ощущали, живя в этом «шедевре  сталинской архитектурной мысли», помню  до сих пор.

 Жуткий страх.

 Страх  не соответствия огромному, холодному, незыблемому, окружавшему и поглощавшему  нас.

 Прав был  беленький, плаксивый, похожий на девчонку мальчик, ходивший со мною вместе в прогулочную группу (после сталинский прообраз элитарного детского сада), говоривший нам, придавленным: «Я гениальный!»

  Мы презирали его за наглость и самонадеянность, а он вырос во всемирно известного пианиста Валерия Афанасьева.

    «Там», не у нас. В Канаде, а затем во Франции, вырос со своею гениальностью.

 Мы же, смотрели  послушно на  стоящих в вестибюле перед лифтами бронзовых истуканов: Сталин напротив Ленина.

            Пытались даже понять - зачем?

 Напрасно. ВЫСОТНЫЙ ДОМ  сомневающихся  никогда не признавал. Перемалывал их в муку, пыль (чуть было не написал лагерную), превращал в  подвешенное ничто.

                                В меня, например.

Комплекс на комплексе. Бегство за бегством. Куда ни кинь, что ни возьми. Та же фотография. Те же обнаженные.

 Римас, он - художник - линию, пластику  видит. А я? А мне? Сказать, что все это до лампочки? Еще не грубо.    

                                 Другое искал и ищу.

                                            Что? 

Комментировать от
или
еще рекомендуем